вторник, 1 сентября 2015 г.

Лошади империи Тан


Лошади имели чрезвычайное значение для танских правителей. Высокое положение и далеко простиравшееся среди народов Азии могущество династии Тан зависели в значительной степени от наличия у Китая множества лошадей для того, чтобы перемещать воинов и припасы в борьбе против подвижного неприятеля, в особенности против кочевых народов, их ненасытных противников. Тезис о полной зависимости государства от того, насколько велико у него число боевых коней, открыто провозглашён в «Истории Тан», где в связи с гибелью от мора ста восьмидесяти тысяч государственных лошадей сказано: «Лошади — это военная готовность государства; если Небо отнимет эту готовность, государство начнет клониться к упадку». Когда в начале VII в. династия Тан пришла к власти, победители насчитывали в своём распоряжении только пять тысяч лошадей, что паслись на лугах Лунъю (в современной провинции Ганьсу). Из них три тысячи достались в наследство от павшего дома Суй, а остальные составляли добычу, захваченную у тюрок. Благодаря попечению чиновников, ведавших проведением государственной политики коневодства, уже в середине того же столетия страна стала располагать семьюстами шестью тысячами лошадей, размещённых на восьми больших пастбищах к северу от реки Вэй, в сельском округе Западной столицы. С этих пор прилагались усилия, чтобы поддерживать конское поголовье на столь же высоком уровне. Единственная важная перемена произошла в середине VIII в. уже после правления Сюань-цзуна, когда бедствия войны опустошили сельские местности. После этих невзгод, сопровождавшихся упадком центральной власти, крупная знать и высшие провинциальные чиновники стали содержать в своём владении огромные табуны, численность которых в итоге превышала (87/88) поголовье, находившееся в распоряжении императорского правительства. 

Но самая острая потребность не означала, однако, что властителем будет принято любое подношение коней. Император мог из принципа или по соображениям целесообразности отвергнуть дорогостоящий подарок, будь то девушка-танцовщица или танцующая лошадь, как неподобающий его добродетельному и неподкупному правлению. Три первых танских властителя часто поступали именно так. Иноземные князья, нередко на протяжении VII в. добивавшиеся чести родственного союза с династией Тан, посылали табуны столь желанных коней, чтобы подкрепить ими предложение о браке с китайской принцессой. Поэтому для китайского монарха принятие такого дара было равноценно внешнеполитической акции. Показательно, например, различие в отношении к двум тюркским государствам: в 642 г. телесские тюрки, прося о брачном союзе с императорским домом, прислали три тысячи коней, но после долгих дебатов танский двор отверг это унизительное соглашение. А уже в следующем году такой союз был заключён с тюрками-сиртардушами, приславшими царевича с пятью тысячами серых черногривых коней и, кроме того, с большим количеством быков, верблюдов и козлов. 

Представление о лошадях как об орудии дипломатической и военной политики сочеталось с представлением о всадничестве как об аристократической привилегии. Этот пережиток власти пытались закрепить указом 667 г., запрещавшим ремесленникам и торговцам ездить верхом на лошадях. 

Но, пожалуй, для властителей Китая благородство этих животных ещё больше было связано с их особым священным статусом, чем даже с их действительной полезностью. Древняя традиция приписывала коню святость, наделяя его чудесными свойствами и несомненными знаками божественного происхождения. Почтенный миф провозглашал коня родственником дракона, близким к таинственным силам воды. Все замечательные кони (вроде скакуна благочестивого Сюань-цзана, который, согласно поздней легенде, доставил из Индии священные буддийские сочинения) считались аватарами дракона, а все высокорослые кони, имевшиеся у китайцев, назывались в древности просто драконами. 

Самыми прославленными из всех лошадей древности были необычайные верховые кони My — Сына Неба, называвшиеся «восемь скакунов». Цзюнь — китайское обозначение любой отменной чистопородной лошади — часто подразумевает сверхъестественное происхождение или таинственное родство с божественными конями Запада и даже — как метафора — могло обозначать героя из людей. Изображение в искусстве этих необычных, наделённых, как ангелы, крыльями лошадей, сопровождавших великого царя через пустыни священного Куньлуня, было важной темой в фантастическом искусстве средневекового Китая. Их гротескными изображениями, написанными в V в., дорожили танские знатоки. Чтобы объяснить странный вид этих коней, ссылались на то, что все святые мудрецы древности, даже сам Конфуций, тоже не выглядят как обычные люди. Божественные создания, будь то люди или кони, не только по сути были неземными и сверхъестественными созданиями, но и выглядеть должны были соответственно. 

На далёком Западе жили замечательные «небесные кони» — «с богатырской статью драконовы свахи», т.е. кони, стать которых была создана, чтобы нести такие же крылья, как у фантастических западных скакунов-цзюнь, коней — приманивателей и провозвестников драконов. Вот как их описывает Ли Бо:

Коней небесных род начался
в стране Юэчжи в пещерах.
На спинах у них как у тигра узор,
с драконьими крыльями тело. 

Поверье о лошадях-драконах Запада восходит ко II в. до н.э., когда ханьский император У-ди, стремясь утвердить свою божественность и обеспечить бессмертие — то с помощью волшебной пищи, приготовленной алхимиками, то выполнением сложных обрядов невероятной (но сомнительной) древности, — страстно мечтал об упряжке неземных коней, которые доставили бы его на небеса. 

Предание о лошадях, рождённых из воды, было известно в различных частях Туркестана. Например, в Куче, когда в VII в. этот город посетил Сюань-цзан, перед одним из храмов имелось «озеро драконов»: «Эти драконы, изменяя свой облик, соединяются с кобылицами. Их потомство — порода диких лошадей [«лошади-драконы»], трудная для приручения и свирепого нрава. Но потомки этих лошадей-драконов становятся послушными». Этот рассказ, должно быть, имеет истоки где-то западнее, в иранских странах, где и в изобразительном искусстве, и в мифах крылатые кони были хорошо известны. Даже длинноногие и поджарые лошади «таджиков» (даши), т.е. арабов, считались рождёнными от соединения драконов с кобылицами на берегах «Западного моря». Во времена У-ди божественных лошадей — «потеющих кровью» коней, славившихся и на Востоке и на Западе и находившихся в родстве с нисейскими конями, которых выращивали для персидских царей в Мидии, — китайцы помещали на Яксарте, в Фергане. И весьма вероятно, что посланник Китая, открывший во II в. до н.э. пути на Запад, знаменитый Чжан Цянь, был на деле личным посланцем императора, которому было доверено найти этих чудесных коней. Их появление открыло бы для ханьского Китая «век дракона». 

Хотя Чжан Цянь и не сумел привезти этих коней, уже по крайней мере ко II в. до н.э. китайцы располагали красивой и статной лошадью западной породы, которую они отождествляли с легендарными лошадьми-драконами. И пускай у них не было крыльев, но они имели «стать, созданную для крыльев дракона». Эти лошади были больше монгольских низкорослых лошадок и их одомашненных разновидностей, распространённых в Китае. Но вряд ли они были крупными боевыми конями. Скорее это были животные нежного сложения, содержавшиеся для ритуальных целей. Зоологическое определение этих чудо-коней остаётся невыясненным. Они описывались одним авторитетным специалистом как «арианские кони» — крупная и сильная порода, известная в древности в прикаспийских областях.Вероятно, их потомков можно распознать в современных туркменских конях.

«Туркменская лошадь, или лошадь турки, получила своё название от её первоначальной родины — Туркестана, но теперь она распространена в Персии, Армении и Малой Азии. Имеется несколько пород, из которых лучшая обитает в областях к югу от Аральского моря и Сырдарьи. Ростом в 15-16 ладоней, отличающиеся большой выносливостью, эти лошади имеют крупную голову с римским носом, овечью шею, стройное тело и длинные ноги. Обычно они гнедой или сивой масти, но некоторые из них — вороные, с белыми бабками. Своей быстротой и красотой они обязаны арабским кровям, привитым к местному стволу, в большей или меньшей степени родственному, видимо, монгольскому тарпану». Арабские крови сказываются в «двойном хребте», отмеченном ещё китайцами ханьской эпохи, — двух складках мышц по обе стороны от хребта. Эта особенность, очень удобная при езде верхом без седла, ценилась и на Западе в античное время. С другой стороны, «узор как у тигра», упоминаемый в стихотворении Ли Бо, указывает на атавистический признак этой породы — «след угря», т.е. на тёмную полосу вдоль спины, типичную для многих примитивных пород лошадей вроде норвежского коня мышастой масти и очень отчётливую у азиатского онагра.

В танском Китае верили, что эти лошади, которых они ввозили из водообильного Самарканда как производителей для своих боевых рысаков, были из породы настоящих ферганских скакунов-цзюнь. Но в Китае слышали также и о лошадях «драконьего семени» в снежной и безветренной долине Кашмира. Из рассказа, относящегося к началу XI в., мы узнаем, что шесть настоящих «потеющих кровью» лошадей было послано в середине VIII в. из Ферганы ко двору Сюань-цзуна. Они назывались Красный чыртпад, Лиловый чыртпад, Алый чыртпад, Желтый чыртпад, Гвоздичный чыртпад и Персиковый чыртпад (чыртпад на языке согдийцев означает «четвероногий»). Властитель принял их с удовольствием, дал им новые, менее «варварские» имена, и их изображения были запечатлены на стенах одного из больших залов во дворце Сюань-цзуна. Казалось бы, можно считать эту красивую историю только отражением ностальгической фантазии её автора Цинь Цзай-сы — литератора, жившего тремя веками позже описанного события. Он пользуется, например, романтическим старинным названием родины этих разноцветных коней — Давань. Но достоверность рассказа нельзя отвергнуть полностью. Во-первых, китайцы питали пристрастие к устаревшим названиям чужеземных стран. А во-вторых, есть подлинное свидетельство в историческом источнике о преподнесении Сюань-цзуну коней (к сожалению, неописанных и не названных по именам) из Ферганы. Более того, в литературе VIII в. не раз встречается определение «красный чыртпад»: он употреблён даже по отношению к единственной разновидности китайского кота, живущего в Линъу (Ганьсу). Я склонен верить в этих «потеющих кровью» коней, попавших в Китай, и в настенную живопись Сюань-цзуна с их изображениями. Но независимо от того, существовали ли в действительности описанные лошади или нет, молва о конях этой породы всегда имела сказочный оттенок.

Издревле известная китайцам лошадь — большеголовый низкорослый конёк со стоячей гривой, косматый зимой, который был некогда распространён на большей части Северной Азии и Европы (его знали ещё люди каменного века во Франции и Испании). Эта дикая лошадь азиатских степей, кости которой были найдены в плейстоценовых отложениях Ордоса в Северном Китае, в настоящее время встречается только в Джунгарии и находится на грани полного исчезновения. Этот тарпан (или лошадь Пржевальского —Equus przewalskii) имеет разбросанных по всему свету одомашненных родичей, довольно жалких, вроде норвежского мышастого, или сильно облагороженных благодаря примеси арабских кровей. Одомашненный монгольский пони, на которого китайцы могли в основном рассчитывать, по существу, тарпан, но с ниспадающей гривой, чёлкой и густым хвостом. Эти особенности появились, по-видимому, также в результате скрещивания с арабской породой. От основного ствола (вероятно, с помощью каких-то других, неизвестных нам пород) было выведено в древности много разновидностей, различавшихся мастью и статью: например, белые лошади с чёрной гривой, традиционно ассоциирующиеся с династией Ся; белые с чёрными головами — кони династии Шан; красногривые жёлтые лошади династии Чжоу. Богатство и сложность словаря, связанного с обозначением разновидностей лошадей даже во времена Чжоу и Хань, свидетельствуют о высоком уровне развития коневодства в древнем Китае.

Несмотря на особое пристрастие к более крупным западным лошадям, в танском Китае сохранялся, видимо, в какой-то мере интерес и к диким коням, ибо в 654 г. тибетцы сочли сотню диких лошадей подарком, подобающим для поднесения правившему тогда Сыну Неба. От этой же исходной породы, с большими или меньшими примесями далеких западных кровей, происходят также такие особые разновидности лошадей, характерные для средневекового Китая, как белые лошади с «багряной» гривой, разводившиеся в Шэньси в танскую эпоху и, видимо, восходящие к классическим лошадям эпохи Чжоу, или как неутомимые сычуаньские лошадки, характерные в танскую эпоху для Суйчжоу, но знакомые западным соседям Китая на много веков раньше. Многие из «казённых лошадей» (т.е. из породы, разводившейся властями) — почтовых, военных и т.п. — являлись гибридом тарпана и арабских лошадей, из них некоторые с преобладанием арабских кровей. Иногда таких лошадей, за которыми заботливо ухаживали, не хватало для государственных надобностей и приходилось пополнять их число за рубежом. Так было в начале VIII в., когда Сюань-цзун выпустил указ, разрешавший торговлю лошадьми с «шестью округами ху». Но арабские крови были в Китае в невыгодном положении и вряд ли могли противостоять потоку монгольских коней, находившихся под руками. Наследственность западных рысаков после танской эпохи стала ослабевать, а к началу нового времени была окончательно побеждена большим притоком степных лошадей на протяжении юаньской и минской эпох. 

Иноземные лошади этих двух пород (т.е. низкорослые северные лошадки и западные рысаки) и многочисленные промежуточные помеси и разновидности притекали в Китай во время существования танской империи. Китайцы относились к ним с любовью и восхищением. Их пристрастие к лошадям как к вещам экзотическим, с одной стороны, можно отнести за счёт предания о лошадях-драконах Запада, а с другой стороны, находит объяснение в родстве правящей верхушки с тюркскими и иными, более отдалёнными кочевниками. Сверх того, поскольку лошадей, находившихся на пастбищах Китая, никогда не хватало для нужд огромной империи и «всаднической» аристократии, играющей в конное поло, предпочтение, оказывавшееся иноземным породам, естественно, определялось потребностью в них.

Рассказы о замечательных лошадях дальних стран (как правдоподобные, так и едва ли заслуживающие доверия) пользовались большим успехом в танском Китае. Там слышали, например, о Стране пятнистых лошадей (Бомаго) далеко на севере, где земля всегда засыпана снегом. Китайское название этого народа выглядит переводом названия тюркского племени ала-йондлу — «имеющие пегих лошадей». Мы не знаем, попадали ли на китайскую землю когда-нибудь экземпляры этих пятнистых верховых животных, которых у них на родине без всякого почтения заставляли пахать. Ещё более отдалёнными были земли арабов, восхитительные скакуны которых могли даже понимать человеческую речь. Посланцы из мусульманских стран доставили таких чистокровных рысаков в Китай в 703 г., но о том, что с ними произошло дальше, нам ничего не известно.

Более основательно пополнение конских табунов шло с северо-востока. Отсюда лошадей посылали тунгусские и монгольские народы: мохэ из страны Бохай, обитавшие к югу от Амура; шивэй, кочевавшие к западу от народа мохэ; си из Южной Маньчжурии, пославшие в подношение своих проворных лошадок в 816 г. и регулярно после этого года направлявшие миссии с данью; кидани, будущие завоеватели Северного Китая, также жившие в Маньчжурии и посылавшие в VII и VIII вв. много посольств со своими небольшими лошадьми, искусными в езде по лесу. 

На севере жили тюркские народы — главный источник лошадей для танского Китая. Они поставляли подвижную и ловкую породу, близкую к роду древних тарпанов, стойкую к долгим переходам и не имеющую равных в охоте, давным-давно прирученную древними хозяевами степей — сюнну. И настолько были важны тюркские лошади, что гордым китайцам приходилось идти на разные мелкие унижения, чтобы заполучить этих крайне необходимых им животных. В одном случае, в первые годы правления династии, китайский принц унизился, явившись лично к тюркскому хану, в его отдалённую ставку. Там его встретили, выказав надменность и высокомерие. Только после того, как принц представил свои богатые дары (среди них наверняка были куски шёлка и кувшины с вином), приём сразу же стал торжественным и тёплым, а к танскому двору было послано ответное посольство с табуном лошадей. Были и другие мелкие уступки, на которые приходилось идти в отношениях с тюрками. Не всегда была необходимость в вещественных подарках, для того чтобы вызвать ответный дар — желанных породистых лошадей. Когда зимой 731/32 г. могущественный владыка Бильге-каган отправил в танскую столицу пятьдесят первоклассных лошадей, то дар имел характер благодарственного приношения. Младший брат этого кагана незадолго перед тем умер, и артель из шести китайских художников отправилась в степной войлочный город, где воспроизвела облик умершего царевича, до слёз растрогав тюркского владыку. И табун — щедрый подарок кагана — последовал за удачливыми мастерами в Китай. Так, тем или иным путём, тюркские народы севера — будь то сиртардуши, токуз-огузы («девять племён») или другие народы — понуждались посылать в императорские загоны огромные количества лошадей, иногда до пяти тысяч разом.Но самыми крупными и самыми заносчивыми поставщиками конского поголовья в Китай были тюрки-уйгуры. Они главенствовали на конском рынке с середины VIII в., когда непрекращающиеся войны, внутренние и внешние, породили в сокращающейся танской империи острую потребность в лошадях. Уйгуры и тибетцы стали главными внешними врагами Китая, а естественное соперничество и китайская дипломатия обращали первых против вторых. После того как тибетцы угнали тысячи китайских лошадей, что паслись на государственных лугах в Лунъю, и даже захватили столичный город Чанъань, униженные китайцы бесчисленными уловками пытались отделаться от надменных тюрок, изгнавших из Китая тибетских горцев только ради своей собственной выгоды. Несмотря на бесконечные сетования на высокомерие уйгуров, осмеливавшихся даже нападать на знатных китайцев на их собственной земле, Тан вознаградила чужеземцев за их службу монополией на прибыльную торговлю лошадьми. Не было больше заискивающих тюркских посольств, добровольно привозивших в Чанъань живых лошадей в дар в надежде на благосклонность властелинов Востока. Теперь это были сугубо деловые взаимоотношения с более развитыми, но женоподобными (как они воспринимались среди иноземцев) китайцами, которые выказывали подобающее почтение и платили ту цену, которую называл продавец. В последние десятилетия VIII в. обычная цена уйгурской лошади составляла сорок штук китайского шёлка — поразительный грабёж! В первой половине IX в. разорённой стране случалось уплачивать миллион кусков тафты в год в обмен на сто тысяч измождённых лошадёнок, уже непригодных самим уйгурам для походов на север. Только однажды китайский император попытался ограничить эту разорительную коммерцию. В 773 г. уйгуры прислали специального представителя с десятью тысячами лошадей для продажи. Назначенная цена превышала сумму годового дохода правительства от налогов. Тогда Дай-цзун, император рассудительный, «не желая вдвое увеличивать страдания народа, приказал, чтобы специалисты подсчитали сумму, которую можно истратить на ввоз, после чего разрешил приобрести шесть тысяч из тех лошадей». 

Проклятием для уйгуров в IX в. были киргизы, угрожающе нависшие над северными окраинами этого тюркского государства. Их описывали как высоких людей с бледными лицами, серыми глазами и рыжими волосами. Ещё во второй половине VII — первой половине VIII в. они ухитрялись пригонять своих лошадей через враждебную территорию к границам Китая. И вся Центральная и Средняя Азия, от Яшмовых Ворот Китая (Юймынь) до Аральского моря, занятая западными тюрками и их ираноязычными подданными, также поставляла лошадей в необъятные танские конюшни. 

Из широких долин и богатых городов Трансоксианы, а также из прилегающих к ним гор поступали (особенно в VIII в., в блестящее правление Сюань-цзуна) лошади, богатые арабскими кровями: из Самарканда, Бухары, Ферганы, Тохаристана, Чача, Кеша, Кабудана, Маймурга и Хутталяна.

С границ Тибета в 652 г. отправили в дар лошадей монгольские туюйхуни, уже заметно утратившие свою былую спесь. Сами тибетцы отправили сотню коней двумя годами позже. Но в целом тибетцы не стали сколько-нибудь серьёзным источником лошадей для Китая вплоть до первых десятилетий IX в., когда они были оскорблены уйгурами; но и тогда они посылали намного меньше лошадей, чем эти заносчивые тюрки.

Города-владения Сериндии также отправляли в Китай превосходных коней — Куча неоднократно, Хотан по меньшей мере один раз. Победоносные арабы присылали своих изящных рысаков однажды, в конце VII в., потом, как мы уже видели, в начале VIII в. и несколько раз на протяжении «золотого царствования» Сюань-цзуна. Даже отдаленная Капиша (древняя Гандхара) — жаркая страна к северо-западу от Индии, выращивающая рис и богатая слонами, где почитался буддизм, но правили тюрки, — прислала лошадей в Китай в 637 г., когда миром правил тенгри-каган Тай-цзун. В 795 г. дар из шестидесяти лошадей неизвестной породы прислало и крепнущее государство Наньчжао, лежавшее на юго-западе. 

Важная для страны торговля лошадьми, которая велась с северными кочевниками, была упорядочена в 727 г. санкцией на учреждение обменного рынка (ху ши) на границе в районе Ордоса, поставленного под наблюдение правительства. Целью этих мероприятий было увеличение конского поголовья в Китае и улучшение качества казённых лошадей путём скрещивания их с желанной чужеземной породой. Непосредственным поводом для учреждения обменного рынка послужил дружеский дар из тридцати прекрасных лошадей, полученный от Бильге-кагана. Вместе с этим подношением он переслал Сюаньцзуну через своего посланца и письмо, полученное им от тибетцев, в котором те побуждали тюрок объединиться с ними в набегах на китайскую территорию. Повелитель был растроган 
этими знаками дружбы, осыпал посланца богатыми дарами, а также «определил, чтобы место для обменного рынка было устроено в „Обнесённом стеной городе для приведения к покорности на Западе”, при „войске Северной стороны”. И каждый год туда доставлялось несколько десятков мириад кусков тяжёлой тафты и других шелков...». 

Это место стало постоянным пунктом, через который лошади северных народов доставлялись в Китай. С этого временя можно встретить в китайских хрониках сообщения вроде приводимого ниже, которое добавлено к известию о поднесении шестидесяти четырёх лошадей токуз-огузами, киргизами и шивэйцами в начале 748 г.: «Уполномоченный в „Обнесённом стеной городе для приведения к покорности на Западе” приказал поставить на них клейма и принять их». Такой же торговый пост был установлен в 729 г. и на тибетской границе, в ущелье у Красной горы.

Но, конечно, продолжала существовать и оживлённая частная торговля. На ней обогатились, в частности, тангутские поселения, расположенные на северо-западной границе. В начале IX в. «дальние и ближние странствующие торговцы доставляли к ним шелка и другие товары, получая взамен баранов и лошадей». Но такое процветание за счёт близости к границе оказалось, однако, делом ненадёжным, так как в 30-х годах того же столетия эти тангутские поселения были обобраны алчными китайскими чиновниками, принуждавшими предприимчивых тангутов продавать свой скот по разорительно низким ценам. Естественно, что за этим последовал тангутский разбой на дорогах вдоль южной оконечности Ордоса. 

На крупных государственных торговых постах лошади (так же как и верблюды, ослы, бараны) принимались, осматривались и записывались государственным надзирателем. Затем их отправляли на соответствующие пастбища или в императорские конюшни. На пути от границы лошадей вели группами по десять голов, на каждую такую группу полагался один погонщик. С этого момента лошади бережно охранялись государством. И самая большая забота состояла в том, чтобы ни одна из них не была поранена, потеряна или украдена. Лицо, на попечении которого находилась казенная лошадь, в любой момент было ответственно за ее сохранность и благополучие. Лошади не должны были погибать. Но если какая-нибудь пала, то процедура установления причины её смерти и степени ответственности лица, пользовавшегося ею, была разработана до мельчайших деталей. Например, если лошадь была выдана для дальнего путешествия (т.е. использовалась не в качестве обычной почтовой лошади) и пала в пути, её мясо следовало продать, а шкуру возвратить на казённый склад. Если же смерть лошади случилась в пустыне, где нет под рукой покупателя на конское мясо и складов, всадник был обязан доставить обратно (если ему самому удавалось вернуться) только кусок шкуры лошади с государственным клеймом в качестве доказательства. 

Поступившая на государственное пастбище иноземная лошадь приписывалась к табуну (цюнь) из ста двадцати голов при одном из крупных пастбищных «надзоров» (цзянь), каждый из которых имел на попечении до пяти тысяч лошадей. Там это животное находилось под присмотром, пока его не брали на службу государству в качестве боевого коня, почтовой лошади или коня для членов правящего дома и придворных фаворитов. Клейма, указывающие на принадлежность, возраст, тип, качество и состояние лошади, ставились на разные участки тела. Все государственные лошади метились знаком гуань «казённая» на правом плече, а название «надзора», к которому она приписана, ставилось у хвоста. Существовали клейма, содержавшие название страны, из которой происходила лошадь; клейма, обозначавшие быстроту и выносливость («летящая», «дракон», «ветер» и др.); клейма с указанием работы, для которой предназначалась лошадь. Например, слово «выпущенная» выжигалось на правой стороне морды лошади, определённой на военную или почтовую службу; слово «выданная» ставилось на правой стороне морды лошади, предоставленной частному лицу. Погонщикам и стоявшим над ними чиновникам предписывалось, не допуская снижения поголовья ниже определённого уровня, заботиться о его увеличении. Строгое наказание накладывалось на должностное лицо, в списке которого лошадей оказывалось меньше, чем нужно. Тридцать ударов бамбуковой палкой составлял штраф за недостачу одной лошади. 

Если какая-нибудь из привезённых лошадей удостаивалась внимания начальника, ведавшего дворцовыми лошадьми, это животное отправляли с пастбища в столичный город, где приписывали к одному из загонов (сянь) или стойл (цзю), находившихся в распоряжении дворца. В зависимости от типа и качества лошадь могла быть включена в «Лошадиный загон летящих жёлтых», «Лошадиный загон благовестных и чистокровных», «Лошадиный загон драконовых свах», «Лошадиный загон таоту», «Лошадиный загонцзюэти» или в «Лошадиный загон Небесного парка». Пять из этих загонов были названы в честь прославленных лошадей прошлого, память о которых сохранилась в литературе и преданиях. Шестое название — «Небесный парк» — служило поэтическим обозначением парка Сына Неба, где он охотился со своими лошадьми-драконами. Экзотических рысаков могли брать из этих загонов для крупных военачальников, для императорской охоты, для церемониальных шествий, для игр знати в поло и для других торжественных и величественных оказий.

Поло в начале танской эпохи или немного раньше проникло из Ирана — через Сериндию — в Китай, откуда уже распространилось в Корею и Японию. Игра называлась просто «битьё мяча». Играли в неё изогнутыми клюшками, концы которых имели форму полумесяца, а воротами служили сетчатые мешки. В поло играли императоры, придворные, дамы и даже учёные, и во дворце существовало специальное поле для этой игры. Мы не знаем, какие лошади в танском Китае считались лучшими для поло, но источники сообщают, что в 717 г. пара лошадок для игры в поло была прислана из города Хотана. Можно представить, что самые лучшие животные для этой игры доставлялись из тех стран, где увлекались поло, таких, как Туркестан и Иран. Тибетцы тоже слыли чрезвычайно искусными игроками в поло. 

Но и у китайцев, в свою очередь, тоже было чем поразить тибетцев. «Во времена Срединного Предка [Чжун-цзуна] в императорской резиденции был устроен пир для тибетцев и показано им представление с дрессированными лошадьми. Лошади были снаряжены и убраны шёлковыми нитями с раскраской в пять цветов, украшениями из золота, а их сёдла были увенчаны головами единорогов и крыльями фениксов. Когда играла музыка, каждая из лошадей ступала ей в такт, и весьма чутко. А когда все они достигли середины зала, музыканты преподнесли им вина. И лошади, пока пили, держали чаши в пастях. Потом они легли ничком и снова поднялись. Тибетцы были совершенно поражены». 

Ещё более прославленными, чем чуткие к музыкальным ритмам лошади Чжун-цзуна (начало VIII в.), считались танцующие лошади Сюань-цзуна, участвовавшие в представлениях несколькими десятилетиями позже. Эти последние числом достигали сотни и были отобраны из наиболее одаренных лошадей, присланных в качестве дани из-за рубежей Китая. Их наряжали в богатые вышивки с золотой и серебряной бахромой, а гривы украшали драгоценными камнями. Разделённые на две группы, они проделывали свои сложные телодвижения, сопровождая их кивками головы и взмахами хвоста. Танцевали они под музыку «Песни перевёрнутой чаши» (цин бэй цюй), исполняемую двумя оркестрами красивых юных музыкантов, облаченных в жёлтые одеяния с яшмовыми поясами. Они могли танцевать на скамьях, соединённых по три, и стояли как вкопанные, когда силачи поднимали эти скамьи. Вошло в обычай, чтобы эти замечательные создания выступали ежегодно в Башне Ревностного Правления (цинь чжэн лоу) в пятый день восьмой луны, в честь дня рождения императора, — на празднествах, называвшихся «Период тысячи осеней» (цянь цю цзе). В таких торжественных выступлениях эти лошади разделяли успех с отрядом стражей в золотых доспехах, церемониальным оркестром, фокусниками-варварами, дрессированными для выступлений слонами и носорогами и с огромной толпой дворцовых девушек в богато украшенных костюмах — девушки играли на восьмиугольных «громовых барабанах». 

Когда Сюань-цзун был свергнут с престола, знаменитые танцующие лошади оказались рассеянными по стране. Сколько-то было отправлено Рокшаном на северо-восточную границу, некоторые несли военную службу. Но распознать их среди прочих боевых коней было легко: стоило лишь заиграть военному оркестру в лагере, как лошади начинали танцевать. Лу Гуй-мэн, поэт-отшельник IX в., писал об этих лошадях Сюаньцзуна, связывая их с почти легендарными ферганскими лошадьми-драконами:

Потомки драконов пещер Юэ —
четыре сотни копыт.
В такт тихим и горделивым шагам
златой барабан гремит.
Окончилась музыка — словно бы ждут
милостей от государя,
Не смея заржать, обернулись на башню,
где повелитель сидит. 

«Пещеры Юэ» у Лу Гуй-мэна — это то же самое, что «Пещеры в стране Юэчжи», упоминаемые у Ли Бо, т.е. Средняя Азия. Поэтому лошади-танцоры и принадлежат к числу экзотических чудес среднетанского периода.

В пуританских указах, которые издавались время от времени в царствование династии Тан (особенно на протяжении добродетельно войнолюбивых и хвастливо-напыщенных царствований), повторяющейся темой было запрещение преподносить в дар престолу очаровательные безделушки: они объявлялись никчёмными, так как не могли приносить пользу государству. К числу таких постановлений относится и запрет на подношение маленьких лошадок, подписанный в первый год правления династии и отдававший предпочтение дюжим рысакам перед очаровательными конями-крошками. Тем не менее тремя годами позже Гао-цзу — тот же император, что издал упомянутый указ,— соблаговолил принять миниатюрных «лошадок *kuâ-ha» из Пэкче (в юго-западной части Корейского полуострова). Величественный жест строгого благонравия, выказанный при вступлении на престол, уже, видимо, был предан забвению. Когда суровые и воинственные царствования VII в. сменились в VIII в. более мягким и более беспечным «просвещённым» царствованием Сюань-цзуна, миниатюрные лошадки наряду с другими изящными редкостями с охотой принимались двором. В VIII в. они поступали из владевшего Кореей царства Силла и должны были относиться к той же породе, что и лошадки из Пэкче, — к миниатюрной разновидности монгольского тарпана, которая развивалась в изоляции на острове (в данном случае на острове Чечжудо в Корейском проливе), так же как это было с известными шотландскими пони или «волшебными пони» Эланда. Маленькие лошадки были знакомы китайцам ещё с I в. до н.э., когда их впрягали в экипаж вдовствующей императрицы. Во II в. н.э., таких лошадок присылало в Китай центральнокорейское царство Вэй, а более позднее предание отождествляло их с лошадьми героя Чжу Мэна — легендарного лучника, основавшего царство Когурё. То, что все эти лошадки поступали в Китай с острова Чечжудо, где условия обитания сдерживали их рост, — только предположение. В танское время их название — *kuâ-ha — изображалось китайскими иероглифами, означающими «под плодовым деревом», а распространённое объяснение так истолковывало это название: на этих лошадках, дескать, можно было, не задев, проехать под самыми нижними ветвями плодового дерева, так они были малы. Это довольно поздняя этимология, а первоначально название *kuâ-ha должно было передавать слово из какого-то языка северо-восточных соседей Китая, значение которого было утрачено и переосмыслено китайцами. В XII в. это название употребляли, даже когда шла речь о маленьких лошадках с тропического юга танской империи. В танскую эпоху обычно говорили, что корейские лошадки — ростом в три чиЭто, конечно, фигуральное выражение — число, которым обозначалась высота всех миниатюрных существ: уже с древности оно употреблялось, например, когда речь шла о росте карликов. Во всяком случае, не стоит пытаться с его помощью точно определить рост корейских лошадок. Легко представить, что использовали их при Тан точно так же, как во времена Хань: они возили повозки царственных дам, удостаивались участия в официальных шествиях и украшали собой публичные выезды изнеженных юных особ. Похоже, что именно такие кони-карлики, весело разукрашенные, возили золотую молодёжь танской столицы в пригородные сады, где во время весеннего цветения устраивались пирушки. 

Самыми знаменитыми из всех экзотических коней танского времени были шесть скакунов-цзюнь. Эти кони возили Тай-цзуна во все опасные походы против соперничавших с ним претендентов на китайский престол. И эти образчики совершенства известны нам как по литературе, так и по памятникам изобразительного искусства. Сам властитель в знак глубокой привязанности к ним оставил краткие описания в прозе каждого из этой шестёрки (пожалуй, скорее даже их портреты) и поэтические восхваления < цзань > каждому из них. Вот один из них: «Красный чыртпад — цвет его чисто-красный; ходил под седлом, когда усмиряли [Ван] Ши-чуна и [Доу] Цзянь-дэ; был поражён четырьмя стрелами спереди и одной стрелой сзади. Панегирик ему такой:

Когда Чань и Цзянь были ещё неспокойны,
Топор и секиру простёрло моё величество;
Багряный пот — стремительные копыта!
Голубые стяги — триумфальное возвращение!» 

Этот рысак был увековечен в поэзии и скульптуре. А боевой конь, ходивший под Тай-цзуном в этом же самом походе, — Жёлто-серый чалый оставил совсем иной след в искусстве. После того как он погиб в корейских войнах, Тай-цзун сочинил в его честь мелодию, называвшуюся «Двойная песнь о Жёлто-сером», видимо в подражание старинной мелодии ханьского времени.

Любимый императором Красный чыртпад, если судить по выражению «багряный пот», был связан (по крайней мере в воображении) с «потеющими кровью» лошадьми Ферганы. Хотя в жилах всей императорской шестёрки текла западная кровь, попали они к Тай-цзуну, судя по некоторым именам (вроде Тегинский чалый), от тюрок. Прославленные изображения этих прославленных рысаков, запечатлённые в каменных рельефах по повелению императора зимой 636/37 г., основывались на рисунках великого Янь Ли-бэня. После смерти Тай-цзуна эти рельефы были установлены около его Лучезарной Гробницы в Шэньси, а затем их перенесли в музеи. Гривы этих каменных коней были вырезаны (т.е. завязаны) уступами-пучками, напоминая силуэтом зубцы крепостной стены, по древнему обычаю, видимо, иранского происхождения, который был широко распространён в Центральной Азии и Сибири. В Китае же этот способ украшения конской гривы вышел из моды со времён ханьских императоров. Его появление вновь при Тайцзуне не только удостоверяет высокородность и его лошадей, и самого наездника, но и свидетельствует о тюркском происхождении этих скакунов. Что же касается воображаемой родословной шести скакунов-цзюнь, то она — через знаменитых коней ханьской эпохи — возводилась к восьми скакунам-цзюнь царя My из династии Чжоу, чудесные очертания которых в качестве образца для великих властителей — покорителей «варваров» ещё сохранялись тогда в старинной живописи, составлявшей одно из государственных сокровищ Тан. 

Десять боевых коней Тай-цзуна менее известны, чем его шесть скакунов-цзюнь, хотя и относятся примерно к тому же времени. Эти редкостные и прекрасные рысаки попали к импе-
paтopy в Конце его жизни. Поэтому новые кони не были так тесно сплетены с судьбой Тай-цзуна, не занимали такого места в его жизни, как их предшественники — шесть скакунов, особый почёт и слава которых были заслужены в уже миновавшие дни горьких испытаний и переменчивого счастья. Новые кони были выбраны императором лично из сотни лошадей, присланных в 647 г. тюркским народом курыкан (гулигань). Воспитавшие их северные табунщики — обитатели страны, изобилующей лилиями, к северу от Байкала — взрастили их жилистыми и крепкими наподобие киргизских лошадей. Они прислали табун великому правителю Китая неклеймёным, но с необычно подрезанными ушами и мечеными мордами. Тай-цзун сам выбрал имена для десяти отобранных им коней. Белый — Гарцующий Мороз, Серый — Сияющий Снег, Серый — Замёрзшая Капля, Серый — Рассеянный Свет, Колеблющийся, как Волна, Гнедой, Летящий на Закат Чалый, Светостремительный Красный, Жёлтый — Струящееся Золото, Лиловый — Вздыбленный Единорог, Красный — Бегущая Радуга. 

Хотя легко вообразить, что какие-нибудь живописцы VII в. могли запечатлеть курыканских коней для услады глаз своего господина, у нас нет сведений даже о намерении такого рода. Время Хань Ганя, самого выдающегося из всех китайских художников, писавших коней, ещё не наступило. Он жил в следующем столетии, при Сюань-цзуне, который и сам был ценителем экзотических лошадей. Хань Гань гордился тем, что его динамичные картины больше следовали живой натуре, чем традиционным изображениям царских коней. Судя по тому, что можно почерпнуть из письменных источников о более ранней живописи, излюбленная дотанская манера изображения лошадей была условной и даже фантастической; необычность очертаний и цвета подчёркивала божественное происхождение царских лошадей. Хань Гань был, видимо, первым крупным китайским живописцем, который, изображая лошадей, следовал принципу бескомпромиссного реализма. Это было большим новшеством. Не следует забывать, что особое место, занимаемое лошадью по сравнению с другими иноземными домашними животными, попадавшими в Китай, определялось не только её значением для безопасности страны, но и в равной степени её родством с легендарными и сверхъестественными созданиями седой старины. В известном смысле Хань Гань своей живописью навсегда низвёл эти фантастические существа на землю. Этот китайский художник VIII в. оказался последним, кто смог увидеть небесных лошадей-драконов изумляюще правдоподобными. Натуралистическое пристрастие к экзотическому навсегда одержало верх над благоговейным почтением к символическим образам.

Источник: 

Э. Шефер

Золотые персики Самарканда.

Книга о чужеземных диковинах в империи Тан.

// М.: 1981. 608 с. Серия: Культура народов Востока.

суббота, 11 апреля 2015 г.

Из Казахстана в Китай завезли 40 лошадей породы ахалтекинец



В Китай завезли самую большую за всю историю партию лошадей ахалтекинской породы. 40 животных доставили в Хоргос из Казахстана. Это будет способствовать развитию коневодства и позволит значительно увеличить популяцию легендарной породы скакунов на территории Китая. В дороге лошади провели более 10 часов. В Хоргосе их приняли гостеприимно чтобы быстрее уладить формальности открыли специальный «зеленый коридор». Как рассказывает представитель синьцзянской компании, занимающейся импортом племенного скота, это уже пятая партия ахалкетинцев, завезенная ими в Китай в последние годы.

Представитель синьцзянской коневодческой компании Чжан Тао говрит: «Все лошади, которых мы привозили раньше, хорошо адаптируются. У нас есть две базы - в Урумчи и Пекине. Туда мы после карантина отправим и этих лошадей. Они все - чистокровные. Особенно тщательно мы отбирали кобыл. Они должны дать хорошее потомство». По оценкам специалистов, чистокровных ахалкетинцев на планете насчитывается чуть больше 3 000. Около 400 из них в Китае.
Источник: www.khabar.kz

Лев Гумилев "Небесные кони"


VIII. "Небесные кони"
КИТАЙСКОЕ ПРОДВИЖЕНИЕ НА ЗАПАД

Несмотря на успехи, достигнутые на юге (Индокитай) и на востоке (Корея), У-ди должен был признать, что главнейшая проблема - хуннская - отнюдь не разрешена. Колоссальным напряжением сил была создана полевая армия; она одерживала победы, захватывала пленных, покоряла земли, но хуннская держава была по-прежнему неуязвима и в любой момент могла перейти в контрнаступление. Причин к этому было несколько, и одна из них лежала в военной технике Китая. Для полевой войны У-ди создал большое конное войско, но китайская лошадь, малорослая, слабосильная, тихоходная и маловыносливая, не могла равняться с крепкой неприхотливой хуннской лошадью.

Военная тактика в I в. до н.э. переживала настоящую революцию. На западе парфяне и сарматы ввели в употребление тяжелую кавалерию. Тело всадника и коня покрывал чешуйчатый панцирь, голову защищал высокий остроконечный шлем. Всадник получал на вооружение длинную тяжелую пику и двуручный меч. Воины, вооруженные таким образом, строились в линию и сметали толпы легковооруженных противников. Так, сарматы легко расправились со скифами в черноморских степях, а парфяне остановили продвижение римских легионов, отбросив их от Тигра к Евфрату. Но для того, чтобы иметь такое войско, нужно было приобрести соответствующих лошадей. Чжан Цянь рассказал императору У-ди, что в стране Давань (Фергана) есть "добрые лошади (аргамаки), которые происходят от небесных лошадей и имеют кровавый пот". Происхождение их описывается следующим образом: "В даваньском владении находятся высокие горы. На этих горах водятся лошади, которых невозможно достать: почему выбирают пятишерстных, т.е. пестрых, кобылиц и пускают при подошве гор - для случки с горными жеребцами. От сих кобылиц родятся жеребята с кровавым потом, и посему называются жеребятами породы небесных лошадей" [1]. У-ди решил во что бы то ни стало добыть из Давани жеребцов-производителей и развести в Китае "небесных лошадей".

Но даваньцы сами весьма ценили аргамаков и отнюдь не стремились снабжать ими Китай, которого они не без основания опасались. Повышенный интерес Китая к западным странам показался там весьма подозрительным. Сначала китайские посольства комплектовались почтенными чиновниками, а потом в них стали набирать людей "без разбора состояний", что вело к расхищению подарочных вещей [2]. Местные жители принимали их недружелюбно [3]. Летучие отряды хуннов то и дело нападали на посольства. Престиж Китая, столь необходимый ему, падал.

Чжан Цянь представил императору остроумный план борьбы с хуннами: он предложил привлечь на сторону Китая усуней, опираясь на них, "склонить в подданство Дахя (Бактрию) и другие владения на западе" и этим отсечь "правую руку у хуннов" [4]. Но усуни по образу жизни определенно тяготели к Хунну, а согдийские владетели несравненно приветливее принимали хуннских послов, нежели китайских. Для того чтобы подействовать на них, Китаю необходимо было продемонстрировать военную мощь, а для этого нужно было добыть в Давани "небесных коней". Создавался порочный круг.

В 105 г. китайский посол Че Лин пытался приобрести за золото и серебро несколько жеребцов, но получил категорический отказ. В досаде он обругал даваньских старейшин, "толкнул золотого коня" и ушел. Оскорбленные даваньцы напали на его караван, вырезали посольство и овладели товарами. Тогда У-ди перешел к решительным действиям.

После ухода Хуньше-князя степи между Ордосом и Лобнором оставались пустыми. Хотя верховная власть здесь принадлежала китайцам, они не имели средств для ее поддержания и обуздания хозяйничавших там тангутов. Базой последних было небольшое полузависимое (от Хунну) княжество Шаньшань, расположенное неподалеку от юго-восточного берега озера Лобнор. Шаньшань было владение маленькое, всего 14 100 душ, из них 2912 человек строевого войска, но жители его считали грабеж караванов нормальным источником дохода.

Китайский посол Ван Кай был ограблен шаньшаньцами, и это побудило У-ди принять меры против них. В 108 г. полководец По-ну с конницей из зависимых владений пошел против княжества Гуши (Чеши). По дороге с отрядом из 700 легковооруженных всадников он завернул в Шаньшань и захватил его владетеля. В Китае владетелю сделали выговор и отпустили, с тем чтобы он отдал сына в заложники и заплатил дань. Хунны, узнав об этом, поставили в Шаньшани гарнизон и взяли в заложники другого сына владетеля. У-ди вызвал к себе для объяснений злосчастного владетеля, а тот сказал: "Небольшое государство, находящееся между двумя сильными державами, если не будет подчиняться обоим, не сможет наслаждаться спокойствием". У-ди посмеялся и отпустил его, не сочтя Шаньшань достойным завоевания.

Княжество Гуши, расположенное в плодородной долине, было связано с Хунну тесными экономическими узами. Хунны отсюда черпали необходимые им предметы ремесла и продукты земледелия и рассматривали Гуши как свой опорный пункт в Синьцзяне. После разгрома Гуши военачальником По-ну оно сменило название на Чеши; это, видимо, означало смену династии. Однако удерживать завоеванные земли китайцы не могли. Цель у них была одна: поднять свой престиж, нагнать страх на Усунь и Давань [5]. После военных мероприятий У-ди перешел к дипломатическим: старый опытный Чжан Цянь был направлен послом в Усунь. Он предложил престарелому гуньмо (титул усуньского правителя) взять в жены китайскую царевну и переселиться в очищенные от хуннов земли на правах китайского вассала. Гуньмо царевну принять согласился, но от переселения с цветущего Тяньшаня в голую Алашаньскую степь категорически отказался. Во время пребывания в Усуни Чжан Цянь увидел, что среди усуньской знати нет ни дисциплины, ни единомыслия. Средний сын гуньмо, Далу, ненавидел наследника престола, своего племянника, и дряхлый гуньмо выделил им обоим по 10 000 конницы в удел. Это вызвало в стране беспорядки, но пока старый гуньмо был жив, они не перерастали во внутренние войны.

Усунь была стратегически необходима и для китайцев, и для хуннов. В 107 г. специальное посольство привезло китайскую княжну (которой был пожалован титул царевны) с колесницами, туалетами, евнухами, чиновниками и служанками. Одновременно прибыла дочь хуннского шаньюя с юртами, баранами, свитой и подружками. Гуньмо взвесил все и принял хуннскую царевну старшей, а китайскую - младшей женой. Китаянка видела своего мужа раз в три месяца; гуньмо пировал у нее, принимал подарки и больше не интересовался ею. Наконец он выдал ее замуж за своего внука. Бедняжка возмутилась, но из Китая пришел приказ поступать по обычаям страны. Родив новому супругу дочь, китайская царевна умерла от тоски по родине. Но и после ее смерти продолжала существовать образовавшаяся прокитайская группировка, которая поддерживала планы У-ди на западе. Как база для задуманного предприятия была построена крепость Юймыньгуань (на западном конце Великой стены).
Ушилу-Шаньюй

Вступивший на престол в 105 г. шаньюй Ушилу "был молод и склонен к буйству и войне" [6]. У-ди прислал к нему посольство для утешения после смерти отца и одновременно послал другое посольство к западному чжуки-князю, "предполагая сим поселить несогласие" среди хуннских князей. Но второе посольство также было доставлено к новому шаньюю, интрига раскрылась, и разгневанный шаньюй задержал послов. Это был повод к возобновлению военных действий, однако китайцы были заняты на западе, а силы хуннов подкосила многоснежная зима, вызвавшая падеж коней. Этой задержкой воспользовались некоторые хуннские вельможи, сторонники соглашения с Китаем. Вот когда начали сказываться последствия увлечения китайской роскошью, дележа награбленных товаров и привычки к винам, лакомствам и пряностям.

Во главе прокитайской партии стал восточный великий дуюй. Он отправил в Китай лазутчика и сообщил, что хочет убить шаньюя и перейти на сторону Китая, но приступит к исполнению этого плана не раньше чем ему пришлют войско для поддержки.

У-ди ухватился за это предложение, и немедленно в степи была поставлена крепость Шеусянчен - база для предполагаемого похода. Весной 103 г. полководец По-ну с 20-тысячным войском выступил из Ордоса и в обусловленный срок пришел к горам Сюньги (в Бэйшане) для встречи с великим восточным дуюем, но было уже поздно: заговор был раскрыт, и дуюй казнен. Хунны окружили китайский корпус. В поисках воды По-ну ночью выехал из лагеря и был схвачен хуннским разъездом. Вслед за тем хунны напали на деморализованное потерей вождя китайское войско и принудили его к сдаче. Ушилу немедленно перешел в контрнаступление. Часть его армии осадила Шеусянчен, но хунны не умели брать крепости и быстро сняли осаду; другая часть совершила набег на пограничные районы Китая и, ограбив их, беспрепятственно ушла. Казалось, возвращались времена Модэ и Лаошаня. Ушилу начал приготовления к осаде и ликвидации крепости Шеусянчен, но внезапно заболел и умер, оставив младенца-сына. Тогда "хунны шаньюем поставили Гюйлиху", дядю Ушилу-шаньюя [7], который был так же враждебен Китаю, как и его племянник.
ПЕРВЫЙ ПОХОД В ДАВАНЬ

У-ди был человеком упорным, и возросшая активность хуннов не отвлекала его от разрешения западной, согдийской, проблемы. Убийство посла нельзя было оставить без внимания, лошадей добыть было также необходимо. Военные возможности Согдианы расценивались китайцами весьма низко. Один из бывших там посланников в докладе императору заявил, что "если послать 3 000 китайских войск, вооруженных тугими самострелами, то они завоюют всю Давань" [8].

Уверенность в слабости противника была причиной того, что подготовка к экспедиции велась с изумительным легкомыслием. Начальником был назначен Ли Гуан-ли, родственник фаворитки императора. Войско состояло из иноплеменной пограничной конницы (6 тыс.) и нескольких десятков тысяч китайских "молодых негодяев". Часть войска, укомплектованная этими преступниками, была вовсе не обучена и не подготовлена к походу. О снабжении солдат тоже не позаботились, полагая, что "молодые негодяи" сумеют сами себя прокормить. Целью похода было достижение города Эрши (Ура-Тюбе) в Ферганской долине и добыча там аргамаков. Неудачи начались еще до выступления за границу. Весной 104 г. налетела саранча, которая уничтожила всю траву от Шаньси до Дуньхуана. Надежда на подножный корм не оправдалась, и кони отощали в самом начале похода.

Когда китайская армия вступила в пределы области свободных городов, то все они заперли ворота и отказались отдать свои запасы хлеба и винограда на пропитание "молодых негодяев". Томимые голодом китайцы начали осаждать один город за другим, но для того чтобы захватить амбары, они должны были сломить отчаянное сопротивление жителей. Жители еще не взятых городов, узнав о приближении врага, бежали в горы, оставляя в добычу китайцам пустые глиняные мазанки. Недоедание и утомление уменьшили численность китайской армии, и когда Ли Гуан-ли подошел к городу Ю (Узген), в котором был убит посол, у него оставались лишь несколько тысяч боеспособных солдат. Ю взяли приступом и вырезали большую часть населения, но о дальнейшем продвижении не приходилось и думать. Обратный путь был не менее тяжелым, и на родину, в Дуньхуан, вернулась лишь пятая часть людей, еле живых от голода и усталости. Поход продолжался два года (104-103 гг. до н.э.).
ВТОРОЙ ПОХОД В ДАВАНЬ

У-ди был крайне разгневан неудачей западного похода. Он объявил, что каждый воин, осмелившийся вернуться в Юймынь (т.е. в пределы Китая), будет обезглавлен. В совете министров предлагали бросить даваньскую затею, а все силы двинуть против хуннов, но У-ди, опять-таки из соображений престижа, приказал готовить новый поход.

Для начала он простил вернувшихся воинов, ждавших под стенами крепости дальнейших приказов, и предал суду советников, рекомендовавших воздержаться от похода. Затем в Дуньхуан была направлена пограничная конница и пополнение из "молодых негодяев". Через год на запад выступила 60-тысячная армия, в изобилии снабженная оружием и продовольствием, Запасы армии везли на 100 тыс. быков, 30 тыс. лошадей и 10 тыс. ослов [9]. В армию также были взяты мастера для осадных работ и коневоды для отбора жеребцов. Для предохранения армии от фланговых ударов хуннов были специально построены и снабжены гарнизонами две крепости, прикрывавшие степь между Ордосом и Лобнором. 180-тысячная армия вела действия против хуннов и парализовала их.

Гюйлиху-шаньюй, конечно, узнал о попытке китайского императора проникнуть в Согдиану, находившуюся до сих пор в сфере хуннского влияния. Он не мог с этим примириться и стремился помешать вторичному западному походу [10]. У-ди, со своей стороны, предугадал планы врага и заблаговременно к ним подготовился. По предписанию китайского двора была выдвинута в степь укрепленная линия протяженностью в тысячу ли (около 500 км). Она состояла из земляного вала с крепостями и караульными помещениями, при которых находились башни (в форме усеченной пирамиды) для сигнальных огней.

Это не помешало хуннам осенью 101 г. ворваться в Китай, произвести грабежи и убийства, угнать несколько тысяч пленных и на обратном пути разорить все крепости и притины (сторожевые вышки), построенные китайцами. Опять огромные затраты китайской империи пошли на ветер, но все-таки уничтожение ее линии укреплений отвлекло хуннов от прямого вмешательства в западный поход. Зимою они опять пробовали осаждать Шеусянчен. В это время Гюйлиху-шаньюй заболел и умер. Военная партия хуннов лишилась своего главы.
ОСАДА ГУЙШАНА

Даваньский владетель Мугуа и его приближенные также недооценили силу и энергию Китая. "Китай удален от нас, - говорили они, - на севере угрожают им набеги хуннов, на юге недостаток в траве и воде, сверх сего, по малонаселенности около дороги, части нуждаются в съестных припасах. Китайский посланник имеет при себе свиту из нескольких сот человек и всегда терпит недостаток в пище, так что более половины людей погибает от голода. Каким же образом большое войско может дойти сюдаN" [11] Ли Гуан-ли учел опыт предыдущего похода и направил свое войско двумя дорогами: северной и южной. Южная дорога шла от озера Лобнор на Хотан, Яркенд и оттуда на Фергану. Путь этот был тяжек: по левую сторону высились зубцы Алтынтага, по правую - расстилались пески пустыни Такла-Макан. Поселений по пути было мало, мало было и травы, но эта дорога была безопасна, хунны не могли добраться до нее. Северный путь шел от Хами через Карашар и Кучу на Кашгар вдоль южных склонов Тяньшаня. Здесь оазисы были богаче и многолюднее, но надо было все время опасаться нападения хуннов.

Размах предприятия так поразил воображение владетелей княжеств, расположенных на пути армий, что они предпочли собрать для китайцев провиант, не вступая в конфликт. Только город Луньту (Бугур, в 680 ли к западу от Карашара) заупрямился. Он был взят приступом, и все жители убиты.

После этого китайцы спокойно добрались до Давани. Даваньцы выступили им навстречу, но были разбиты и укрылись за стенами своей столицы, которую китайцы называли Гуйшан [12] (Кушан). Ли Гуан-ли немедленно приступил к осаде. Китайские инженеры отвели воду, и согдийцы стали страдать от жажды. После сорокадневной осады китайцы проломили внешнюю стену и ворвались в город. Многие предводители даваньцев пали в битве или попали в плен; в числе их был сам Мугуа. Остальные заперлись в цитадели и вступили в переговоры с китайцами. Они предложили выдать аргамаков и снабдить войско съестными припасами, но с тем чтобы китайцы ушли. В противном случае они угрожали перебить аргамаков и биться насмерть, ожидая помощи из Кангюя.

Действительно, передовые разъезды кангюйцев уже начали появляться вокруг китайского лагеря, и затягивать дело было неблагоразумно. К тому же Ли Гуан-ли получил сведения, что в крепости есть инженеры из Дацинь (Рим и Греция), умеющие копать колодцы, и что там много съестных припасов. Взвесив все обстоятельства, китайцы приняли условия: взяли несколько десятков аргамаков и 300 кобыл, назначили даваньским правителем вельможу Моцая и пошли в обратный путь.

Вторая колонна действовала менее успешно. Тысячник Ван Шэнь-шэн подошел к городу Ю, у которого с китайцами были старые счеты, и потребовал продовольствия. Жители города в сумерки напали на китайцев и уничтожили весь-отряд. Только несколько человек спаслись и бежали к Ли Гуань-ли. Он немедленно направил туда карательный отряд, который взял Ю. Владетель убежал в Кангюй, но был выдан китайцам и убит. Кангюй стремился избежать конфликта. Престиж китайского оружия был восстановлен. Все мелкие владетели на пути следования китайской армии отправили заложников в Китай. Усуньский гуньмо выставил 2 тыс. всадников, но не решился на войну. В Китае праздновали победу, и десять посольств были разосланы для разглашения ее по всему свету. Ли Гуан-ли получил княжеское достоинство и титул "Эршиский полководец", Поход закончился в 101 г. до н.э. Любопытно отметить, что в 101 г. впервые столкнулись Эллада и Китай, ранее лишь слышавшие друг о друге. Мы не знаем, кто были "дациньские" инженеры, копавшие колодцы в осажденном Гуйшане. Скорее всего это были всюду проникавшие греки, в лице которых китайцы натолкнулись на далекий западный мир.
ТЯГОТЫ ВОЙНЫ

Поход в Давань обошелся Китаю очень дорого. Из 60 тыс. человек, вышедших в поход в 102 г., вернулась в 101 г. 10 тыс., а из 30 тыс. лошадей - всего тысяча. И это несмотря на то, что армия была полностью снабжена и в сражениях не было больших потерь. Предводители и чиновники не жалели воинов и в походе все отнимали у них, отчего много людей погибало [13]. Взяточничество, поборы и притеснение народа бюрократией подрывали мощь Ханьской династии. Результаты похода оказались крайне скромными, несмотря на все усилия правительства раздуть их. Немедленно по уходе китайского войска из Давани ставленник Китая Моцай был убит "с общего согласия", и на его место был возведен брат погибшего Мугуа - Чань Фын. Китайцам пришлось согласиться с этим и признать нового владетеля [14]. Напуганные походом Ли Гуан-ли, владетели Западного края признавали власть Китая, и китайские военнопоселенцы и чиновники появились в Бугуре и Кюйли [15], но удержать северный путь китайцы не сумели: их немедленно вытеснили хунны. В руках Китая остался южный путь, который у него никто не оспаривал.

Новые приобретения имели только стратегическое значение, так как линия крепостей отрезала хуннов от кянов и малых юэчжей [16], но потери не оправдывали результатов [17]. Главным врагом Китая по-прежнему оставались хунны. Хотя полевая армия китайцев нанесла им много поражений и оттеснила их от границ страны, живая сила противника оставалась грозной, и смертельный поединок еще не окончился. Между тем в самом Китае было неблагополучно. Войны поглощали огромные средства, повинности и налоги возрастали. Все расходы правительства ложились на плечи крестьян. Крестьяне разорялись, что влекло за собой увеличение преступности. "К сему присоединились неурожайные годы, возникли разбои, и дороги сделались непроходимыми" [18]. Как уже отмечалось, пополнение в войска набиралось среди преступников, что понижало дисциплину армии, а следовательно, и ее боеспособность. Китайские политики впоследствии невысоко расценивали деятельность У-ди, отмечая, что, несмотря на все напряжение сил, империя не одержала окончательной победы и не прекратила бедствий войны [19]. А тем временем хунны копили силы и готовили ответный удар.

Источник: http://gumilevica.kulichki.net/HPH/hph08.htm

НЕБЕСНЫЕ КОНИ ДРЕВНЕЙ ФЕРГАНЫ


К сожалению, история древней Ферганы изучена довольно слабо, что обусловлено прежде всего отсутствием письменных источников. Геродот, Ктесий, Страбон, Арриан и ряд других известных античных авторов, писавших о народах Средней Азии, прямо не упоминают о ней, предоставляя нам строить всевозможные предположения (является ли Паркан Ферганой и т.п.). Немного сведений оставили о ней и историки раннего средневековья. 


К числу счастливых исключений можно отнести китайские хроники конца I тысячетелетия до н.э., достаточно подробно освещающие взаимоотношения между Поднебесной и государством Давань, занимавшим всю или большую часть современной Ферганской долины и ставшей впоследствии частью Великого Шелкового пути.

Общепринято считать, что Шелковый путь был открыт китайским дипломатом Цзянь Линем во II веке до н.э. Ханьский император У-ди отправил Цзянь Линя к юэчжам, с целью убедить их присоединиться к военным действиям против степного племени сюнну, известному в дальнейшим под названием хунну (гуннов). Сюнну терроризировали Северный Китай, вынудив ханьцев построить Великую стену, а также изгнали с насиженных мест ряд других народов, в том числе упомянутых юэчжей. 

Дипломатическая миссия Цзянь Линя затянулась на 13 лет. За это время он натерпелся немало бед, побывал в плену у сюнну, однако и узнал много нового о неведомых для китайцев странах. В частности, ему довелось посетить Давань (Фергану), о которой он составил подробное описание.
 
В своем труде “Шицзи” китайский автор Сыма Цянь сообщает, что император У-ди (Ву-ти) получил от Цзянь Линя сведения о государстве Давань, лежащем за Турфанским оазисом, к западу от Дунхуана - последнего форпоста империи. Главная новость, пробудившая интерес монарха, касалась разведения в Давани особой породы лошадей - красивых, выносливых и потеющих кровью, что якобы свидетельствовало об их небесном происхождении. Китайцы назвали этих коней “небесными” - “шаньма”.

Необходимо отметить, что в описываемое время проблема обеспечения лошадьми была для Китая крайне чуствительна. Империя вела непрерывные войны с северными соседями, досаждавшими ей регулярными набегами. Нанести же степнякам удар возмездия было возможно лишь имея многочисленную конницу, что исключалось ввиду отсутствия развитого коневодства у китайцев: имевшиеся у них породы лошадей не отличались физическими достоинствами. Злобные сюнну, разумеется, перекрыли каналы поставок лошадей из сопредельных северных областей, что лишало Китай возможности реванша.
Именно поэтому У-ди пришел в радостное возбуждение и в 104 г. до н.э. спешно направил в столицу Давани город Эрши посольство, возглавляемое вельможей Чэ Лином, которому было поручено убедить даваньцев принять китайское подданство и немедленно продать “небесных” коней для китайской армии.
Как выяснилось, ферганцы того времени имели специфические представления о гостеприимстве. Впрочем, возможно, их огорчил высокомерный тон посла, требовавшего немедленного подчинения. Во всяком случае, предложение императора даваньцы отвергли, а китайского посла, возвращавшегося домой, убили и ограбили в ферганском городе Ючэне по указанию даваньского князя Мугуа.
Узнав о печальной участи Чэ Лина, император был крайне разгневан и немедленно направил в Давань карательную экспедицию численностью 6000 всадников и нескольких десятков тысяч пехотинцев во главе с Ли-Гуан Ли, опытным полководцем.
Однако сил корпуса Ли Гуан Ли оказалось явно недостаточно для присоединения Давани. Более половины воинов умерли во время пути в Давань от холода и болезней. После нескольких стычек с ферганцами и кровопролитной осады Ючэня китайцам стало ясно, что столицу страны - город Эрши - взять будет невозможно. С уцелевшими воинами Ли Гуан Ли были вынужден отправиться за подмогой в Китай. На родину вернулось около 15% войска.
Император был вновь вне себя от ярости и приказал готовить новый поход в Давань, невзирая на робкие протесты советников, полагавших, что все силы необходимо бросить на войну с гуннами.

Таким образом, в 102 году до н.э. Ли Гуан Ливновь появился под стенами Эрши уже с армией в 30000 всадников и 60000 пехотинцев. Тем не менее, ферганцы отказывались сдаться, так как были уверены в неприступности своего города, имевшего не только мощную крепостную стену, но и вместительную цитадель. Однако китайцы проявили чудеса военного искусства: помимо обычных мер они произвели значительные инженерные работы и отвели русло реки, питавшей город. Затем штурмовые орудия пробили в стене брешь и китайцы захватили 

внешнюю часть города.
Эта частичная победа не решила проблемы, поскольку цитадель оказалась хорошо укрепленной, а среди ее защитников обнаружились специалисты по колодцам. Перед обеими сторонами возникла перспектива нового длительного противостояния.
В этот момент знатные мужи города Эрши убили князя Мугуа, виновного в конфликте и прислали его голову в китайский лагерь с предложением о перемирии. Суть его сводилась к тому, что дальнейшая осада бессмыслена, так как защитники города полны сил, а поблизости находится армия государства Кангюй, готовая ударить по китайцам в нужный момент. Кроме того, заявляли ферганцы, в случае падения города все ценные кони будут ими уничтожены, что лишит китайцев главного трофея. В случае же перемирия даваньцы были готовы дать ханьцам “шаньма” и вообще подчиниться воле императора.
Ли Гуан Ли и его генералы рассудили, что предложение ферганцев будет разумнее принять, поскольку исход осады неясен, а вблизи китайского лагеря действительно были замечены кангюйские лазутчики.

После снятия осады китайцам было передано 300 “небесных” коней, которых незамедлительно ханьские военачальники лично выбрали из представленного им стада. В качестве компенсации победителям было передано также 3000 голов обычных лошадей; кроме того, Фергана была обязана ежегодно отправлять в Поднебесную по 2 “небесных” лошади.
Начиная с этого периода Китай регулярно получал из Ферганы лошадей ценной породы, что позволило постепенно совершенствовать местное коневодство. В последующие века китайские войска одерживали немало побед благодаря быстрым и выносливым коням. 

Экстерьер бронзовых крылатых коней, обнаруженных в захоронении китайского генерала близ У-вей в провинции Ганьсу (II век н.э.), несомненно указывает на ферганское происхождение их породы.
Что касается кровавого пота, то современные ученые установили, что причиной “кровавого пота” являлся особый вид паразитов, характерный для этого района Средней Азии вплоть до настоящего времени.
Любопытно, что местоположение города Эрши до сих пор не определено. В 1948 году известный советский археолог, достойный звания почетного ферганца, - академик А.Н.Бернштам - выдвинул гипотезу, согласно которой Эрши находился на месте Мархаматского городища на юге Андижанской области. Один из его доводов в пользу именно этой местности (а на звание древней столицы претендует с десяток подобных городищ) был связан с наскальными рисунками на Араванской скале.
Араванская скала возвышается над селением Араван в 20 км от Оша. Здесь в 1891 году была обнаружена пещера, на стенах которой неизвестный автор примерно I в. До н.э.- I века н.э.оставил изображение сцены охоты. Силуэты изображенных козлов с запрокинутыми рогами указывают на скифскую (сакскую) манеру письма. На рисунке фигурируют также конь и кобылица с жеребенком, совершенные формы которых позволяют предположить связь с породистыми конями китайских хроник. Мархаматское городище расположено в 18 км от Аравана по течению речушки Араван-сай.

Следует, впрочем, отметить, что данную гипотезу А.Бернштама, столь близкую сердцу автора этих строк, современные узбекские ученые опровергают.
Так или иначе, эпизод с “небесными” конями является ярким эпизодом в малоизученной истории античной Ферганы.
Источник: http://www.fergananews.com/ancient/ershi.html

пятница, 3 апреля 2015 г.

Витт В.О.




Известные люди: Витт В.О. Трагедия великого ученого // ЗМ №3/2001  

Владимир Оскарович Витт — теперь имя из прошлого. Нет в живых его коллег и ушли в мир иной почти все ученики. Но останутся навеки великие труды и память о Владимире Оскаровиче - докторе сельскохозяйственных наук, профессоре, члене-корреспонденте ВАСХНИЛ, заведующем кафедрой коневодства сельскохозяйственной академии имени Тимирязева. 

Останется память о просвещённом человеке, об ученом - иппологе, масштабнее которого не рождал век двадцатый и, возможно, не даст более век двадцать первый. Будущий профессор Владимир Оскарович Витт родился 15 июня 1889 года в семье врача. Его отец, Оскар Эдуардович, был потомком голландских дворян, попавших в Россию во времена царствования Елизаветы Петровны более двухсот лет назад. До революции у фамилии была приставка «де» — признак дворянского происхождения, но после семнадцатого года она по понятным причинам исчезла.     

Оскар Эдуардович служил (как тогда говорили) в больницах Москвы, занимался частной практикой, а Володя до десятилетнего возраста зимой и летом жил в деревне — в небольшом подмосковном имении отца неподалеку от станции Жаворонки Звенигородского уезда. Как все мальчишки теперь тянутся к «железным коням», Володя с детства полюбил коней настоящих — в семь лет уже неплохо ездил верхом, а свободное время вперемежку с детскими книжками читал газетные отчеты о бегах и скачках на Московском ипподроме.     

В 1899 году Витт поступил в первый класс Московской седьмой классической гимназии, в 1905-м в связи с революционными событиями покинул ее, но спустя год сдал на отлично все экзамены и осенью 1906-го стал студентом юридического факультета МГУ. В 1909 г. Владимр Оскарович написал свою первую научную работу на историко-юридическую тему «Екатерина II как криминалистка. Уголовно-правовая доктрина Наказа в ее отношении к западноевропейской теории и русской действительности». Работа играла по современным меркам роль дипломной и вышла отдельной книгой в 126 страниц.     

После окончания университета Витт работал помощником присяжного поверенного, занимался частной практикой и в итоге пришел к выводу об ошибочности своего выбора— юриспруденция его разочаровала. Как истинный представитель просвещенной интеллигенции, выбирая будущую профессию, он ставил своей целью служить людям. «Я думал, став присяжным поверенным (адвокатом), буду помогать честным людям, восстанавливать справедливость, — делился он с семьей своими сомнениями, — а на самом деле ко мне приходят мошенники, которым нужно с моей помощью выкрутиться из трудного положения. Я больше не могу служить подонкам общества».     

Все эти годы Витт не переставал активно интересоваться коневодством. Обучаясь на юридическом факультете, он в свободное время изучал литературу по коневодству, в чем ему немало помогало знание шести иностранных языков. Летние каникулы Владимир Оскарович проводил в поездках по конным заводам. Вскоре Витт получил возможность попрактиковаться в разведении лошадей в собственном имении, где его отец к 1910-му году развернул небольшой конный заводик.     

Не отрываясь от юридической практики, Витт писал заметки на конные темы — первая его статья появилась в специализированном конном издании еще в 1907 году. Вращаясь в коннозаводческих кругах, он познакомился со знатоком конного дела профессором П.Н.Кулешовым. В 1913 году, бросив юриспруденцию, он едет на год в Англию, где посвящает все время изучению коневодства этой страны. 

Наконец в 1916-м Витт делает окончательный выбор — начинает работать в Главном управлении государственного коннозаводства в качестве специалиста по коневодству. Большую роль в этом выборе сыграла Первая Мировая война — армия испытывала огромную потребность в лошадях. Осознавая насколько мощь армии и безопасность России зависела от коневодства, которое тогда по своей роли было равнозначно современному военно-промышленному комплексу, Витт принимает решение применить свои знания и опыт в области коневодства во благо России — в этом состояло его понимание собственного гражданского долга. «Здесь я принесу больше пользы», — писал он.     

К тому времени Витт был уже известен в коннозаводческих кругах как автор злободневных статей, посвященных проблемам отечественного рысистого коневодства. Главной темой его выступлений была защита орловской рысистой породы, распространение которой уже в те годы ограничивалось.     События 1917-го года никак не повлияли на деятельность Витта. Он, считая коневодство одной из основ безопасности государства, готов был работать на пользу России при любой власти. В 1918-м, когда Главное управление государственного коннозаводства прекратило свое существование, Владимир Оскарович пришел работать в созданный по декрету от 1918 года Московский земельный отдел (МОЗО) губернским специалистом по коневодству и коннозаводству.     

По-прежнему главной любовью и болью Витта оставалась орловская рысистая порода. Объезжая в качестве эксперта хозяйства Московской, Тульской, Орловской, Курской и других центральных областей, он наблюдает распыление породы и угрозу фактического ее исчезновения: выведенные из частных и государственных заводов лошади попадали в армию или крестьянские хозяйства, где шло беспорядочное скрещивание орловцев с другими породами или крестьянскими лошадьми. 

В губерниях он лично отбирает племенных лошадей для шести находившихся в ведении МОЗО конных заводов. Одновременно он проводит глубокие теоретические изыскания в области истории создания породы, ставя себе целью изучить историю выведения лучших линий, чтобы в нынешней ситуации из имевшегося смешанного племенного материала восстановить какие возможно линии и предотвратить гибель породы.    

1918-1920 годы. Голод и разруха. 
Достать фураж для лошадей удавалось лишь чудом. Владимир Оскарович, возглавляя конные заводы МОЗО, ухитрялся не только избегать обычного в те годы падежа лошадей от болезней и бескормицы, но и увеличил поголовье на вверенных ему заводах, наладил выращивание и тренинг молодняка. В беговой сезон 1922 года на Московском ипподроме лошади МОЗО лидировали: кобыла Брысь выиграла рысистое Дерби, жеребец Меценат — Приз республики.     

В 1924-ом году Владимир Оскарович переходит из МОЗО на только что созданный Московский конный завод в качестве научного сотрудника. В состав завода вошли и немногочисленные лошади с конного завода семьи Виттов. Здесь на Московском заводе Владимир Оскарович развернул в полной мере свою научную деятельность: с невиданной энергией ведет и научную, и практическую работу, читает и слушает доклады и лекции, посещает научные съезды и конференции.     

В 1926 г. на Всероссийском совещании по животноводству он делает доклад «Разведение по линиям в рысистом коннозаводстве», в котором убежденно и успешно отстаивает необходимость сохранения в неприкосновенности орловских рысаков, базируя свою уверенность на огромном значении породы, как ценнейшего русского достижения в мировом коневодстве. 

В 1927-м году как предисловие к I тому «Государственной племенной книги рысистых лошадей» выходит монография В.О. Витта «Орловская рысистая порода в историческом разведении ее линий», которая была настолько высоко оценена современниками, что Владимир Оскарович получил вскоре ученое звание профессора.    

Работу в Московском заводе сам Витт называл впоследствии «счастливейшим временем в своей жизни». Нам он оставил не просто массу практических выводов и научных трудов, посвященных орловскому рысаку, он оставил в наследие саму орловскую породу, ибо во многом именно благодаря ему орловский рысак не канул в Лету в смутные годы нашей истории. 
Отдавая дань Владимиру Оскаровичу, учрежден традиционный Приз памяти В.О. Витта для лошадей 4-х лет рысистых пород.     

В середине 20-х годов внимание Витта привлекает и малоизученная тогда ахалтекинская порода. Все началось с предпринятой им в рамках кампании поизучению конских ресурсов СССР в 1926 году экспедиции в Туркестан (нынешняя территория частично Туркмении, Узбекистана и Таджикистана). После были экспедиции в Казахстан и Башкирию, участие в качестве эксперта-ипполога в археологических раскопках на Алтае. Собранный с присущей ему фундаментальностью экспедиционный материал Владимир Оскарович подкрепляет огромным количеством теоретических изысканий, анализом бесчисленных исторических источников. 

Результаты почти десятилетних исследований он излагает в статьях «Лошадь Древнего Востока» и «Роль туркменской и арабской лошади в истории коннозаводства и коневодства Западной Европы и России с XVI по XIX в.в.», вышедших в книге «Конские породы Средней Азии» под общей редакцией профессора Витта.     

В своих статьях Владимир Оскарович шаг за шагом опровергал сложившиеся к началу ХХ века убеждения о том, что ахалтекинская и прочие породы Средней Азии не более чем «помеси лошади арабской и персидской», тогда как арабская «была признана лучшей породой в мире с идеальным экстерьером и, более того, родоначальницей всех культурных пород». Его выводы открывали иную точку зрения. В своих работах он убедительно доказал, что «арабская порода не может претендовать на звание древнейшей конской породы мира, от которой получили свое начало все другие быстроаллюрные ценные культурные породы». 

Ахалтекинских же лошадей назвал в заключении «последними каплями того источника чистой крови, который создал все верховое коннозаводство мира».     

Однако ни титулы, ни труды, ни заслуги не защитили Витта от опасности, угрожавшей в 30-е годы многим. В 1937-м году его подстерегло предательство со стороны коллег по институту коневодства. Против Владимира Оскаровича разворачивается настоящая травля — появляются статьи о «враге, который окопался в институте коневодства». В вину Витту вменяют его верность орловской породе — пишут, что Витт «восстанавливает орловские заводы, чтобы вернуть их прежним владельцам», что «хочет уничтожить рысака русского». Не последнюю роль в его преследованиях сыграла близость по идеям к опальным в те времена генетикам. Тяжело переживая предательство коллег, Витт попадает на лечение в санаторий нервных болезней. Это спасло его от ареста. Он пребывал в санатории около двух месяцев. К счастью, у Владимира Оскаровича нашлись защитники, и все закончилось благополучно.     

Покинув институт коневодства, Витт перешел в ТСХА на должность профессора и с тех пор целиком сосредоточился на преподавательской деятельности. Годы Великой Отечественной войны он вместе с ТСХА проводит в эвакуации в Самарканде, где, верный своим принципам, не сидит без дела — помогает местным заводам, в частности разрабатывает зоотехнические планы для Ташкентского и Джезакского конных заводов. 

В 1943 г. началось возвращение в Москву. Пришлось восстанавливать кафедру (почти все сотрудники ушли в 1941-м с ополчением и погибли под Москвой), восстанавливать работу Музея коневодства и учебно-опытной конюшни.     

К этому времени Владимир Оскарович — авторитет в области коневодства, человек со сложившимися взглядами. Он предан орловскому рысаку, считает верхом совершенства чистокровные породы, превозносит значение бегов и скачек, но не удостаивает вниманием конный спорт, считая его не более чем «баловством». 

Все свое время делит между лошадьми и собственной библиотекой, даже не одной, а целыми тремя. Первая — латинская, собирать ее он начал в университетские годы, когда увлекался языками и даже писал латинские стихи. После смерти Владимира Оскаровича его латинская библиотека была передана Киевскому университету. 

Собрание трудов в области коневодства и зоотехнии перешло впоследствии Музею коневодства. А ещё были в его библиотеке редкие издания прошлых веков — Витт всегда увлекался историей. Он не уставал пополнять свое собрание, в те годы его нередко можно было встретить в букинистических магазинах старой Москвы.     

А в сельскохозяйственной науке в послевоенные годы господствовали модные заблуждения, апологетом которых был народный академик Т.Д.Лысенко. Не желая вступать в новые конфликты, стремясь сохранить с таким трудом воссозданную кафедру, Витт стилизирует собственные исследования под модную теорию. Тогда он занялся исследованием влияния возрастных изменений на потомство, собрав уникальный статистический материал. 

Но результаты подтверждали непопулярную тогда теорию «ламаркизма» и Владимир Оскарович сводит выводы, завуалировав результат, к теории о наследовании приобретенных признаков. Работы тех лет вызывали недоумение многих коллег Владимира Оскаровича, — не зная предыстории работы над ними, отделить «зерна от плевел» было действительно трудно. Кто-то считал выбранную тему заблуждением ученого ума, а кто-то догадывался, что немолодой уже профессор просто не хочет новых проблем.     

В 1952 г. Владимир Оскарович подвел итог трудов всей жизни — в свет вышла монументальная книга «Из истории русского коннозаводства». В рецензиях — сплошь восторженные отзывы: «...без использования данной книги не может обойтись теперь не только специальной курс коннозаводства, но и курсы разведения сельскохозяйственных животных...» За этот поистине титанический труд профессору Витту была присуждена первая премия Московского общества испытателей природы. 

В 1957 г. вышла в свет ещё одна монография, плод многолетних исследований— книга «Практика и теория чистокровного коннозаводства». Едва выйдя в свет, книга стала библиографической редкостью и заняла почетное место на столах и практиков, и исследователей чистокровной верховой породы.     

Конец 50-х годов стал для Владимира Оскаровича временем разочарований. Роспуск кавалерии, закрытие заводов, потеря лошадьми своего значения в государственном масштабе. Все это давило на Витта и вселяло мысли о ненужности трудов всей его жизни для России. 

Энтузиазм молодости и настойчивая уверенность зрелости сменились сознанием бесполезности собственных многолетних усилий. Своим последним ученикам он не советовал связывать судьбу с коневодством. «Лошади теперь никому не нужны, да и коневодство, считайте, что умерло», — нередко говорил он. 

Разуверившись в перспективах отечественного коневодства, он начинает уходить в сухую теорию, где коневодство представляется ему сплетением линий, своего рода генетической головоломкой.     Последние годы жизни Владимир Оскарович жил в любимых местах — в небольшом доме в окрестностях Московского конного завода. Он продолжал писать статьи, читать лекции, работать с учениками — последние темы касались, в основном, физиологии лошади. В эти годы он не отказывал в консультациях работникам МКЗ и даже предсказал рождение Квадрата. По прогнозу Витта в сочетании данных линий от данных производителей должен был родиться лучший рысак столетия и просил назвать его Кариолан (в честь одного из римских императоров). От указанных Виттом Пролива и Керамики родился жеребенок, который стал одним из лучших рысаков века. Но римские императоры тогда были не в моде, и жеребенок носил имя Квадрат.       

Владимир Оскарович умер в 1964-м году после тяжелой болезни (он страдал раком печени) и был похоронен на Успенском кладбище, что в окрестностях Московского конного завода. | Источник: http://www.goldmustang.ru/magazine/heroes/people/403.html - © 2014 goldmustang.ru